“Во глубине сибирских руд” организм провел восемь лет. Где провел? Там, где на теле Земли есть огромный нарыв, который называется Кузбасс. Кузнецкий бассейн, наполненный до краев углем.
Нарыв – это когда роют. Тысячи крепких мужчин с глазами, подведенными черной угольной пылью -смена за сменой, месяц за месяцем, год за годом – скоро уже сто лет. Роют уголек и отваливают породу, потом жгут уголек, плавят металл.Кузбасс – апофеоз мировой цивилизации угля и железа, советской индустриализации и сибирского фатума.
В Кузбассе организм проходил стадию обработки морозом, нечто вроде лысенковской “яровизации”. И обработки химическими реагентами, которые тогда в больших количествах выбрасывали в воздух и воду гиганты кемеровской индустрии. И обработки спиртовыми растворами, которыми нивелировали воздействие внешней среды все слои населения.
Однажды я попал на неформальный банкет самого верхнего слоя. Во главе длинного стола, уставленного бутылками и яствами, сидел первый секретарь. Справа – второй, слева, как водится, секретарь по идеологии. Далее заведующие отделами. Далее – инструктора.
Здравицы и тосты. Водки, коньяки, вина. К концу третьего часа банкета начали сдавать и валиться под стол инструктора. К концу четвертого часа- завотделами. Затем выпал идеолог. Затем второй секретарь.Я начал догадываться о принципах естественного отбора кадров по Дарвину.
Первый сидел. В отличие от меня он не сачковал, не пропустил ни одного тоста и пил до дна. Я видел. Он сидел незыблемо, как монумент. Только набычился как-то и в упор смотрел на меня с противоположного конца стола неподвижными красными глазами. Я понял: или накажут, или я сделаю карьеру. Ни то, ни другое не прельщало. Я аккуратно уронил голову между салатами.
